Возвращение из эвакуации в Ленинград. 

Новые знакомства.Встреча с Юрой.

 

Шел 1944 год. Предпоследний год войны. Я работала в

Кировском театре помощником художника-декоратора,

писала декорации. Вернулась я из эвакуации в Ленинград с

постановочной частью театра еще до окончания войны.

 

Жить было негде, так как мы с сестрой после смерти матери в блокаду, эвакуируясь, бросили свою квартиру. И ее конечно заняли. В театре предоставили, временно, комнату, где кроме меня жили еще две старушки, театральные портнихи. А комната была в большой коммунальной квартире.

 

Однажды вечером ко мне постучалась жиличка другой комнаты и попросила меня зайти. С фронта приехал ее сын и, узнав, что в квартире живет молодая художница, захотел с ней познакомиться. Мне это тоже было интересно, и я зашла к ним.

 

Познакомились, разговорились, даже вместе рисовали. Он – меня, а я – автопортрет. Нашлись общие темы. Еще бы! Он рассказывал о своей фронтовой жизни и делах. И, между прочим, поговорили о наших довоенных занятиях и пристрастиях. Выяснилось, что он учился до войны в частной студии Альфреда Рудольфовича Эберлинга, где позднее училась и я.

Нашлось много общих тем. Он рассказывал о своих сверстниках, с которыми он учился у Эберлинга еще до меня.

 

И вот тут я впервые услышала о Тулине, Юре Тулине, молодом художнике с трагической судьбой. Юра не попал в армию, так как незадолго до войны с ушибом колена попал к хирургам – «сапожникам», которые сделали ему крайне неудачную операцию. И он, пролежав почти год в больнице, вышел оттуда инвалидом. В армию он, конечно, не попал, остался в блокадном Ленинграде. Он был, как сказал Саша (мой новый знакомый), необычайно талантлив. Но о его дальнейшей судьбе Саша ничего не знал, но зато оказалось, что Саша знает, что случилось с Альфредом Рудольфовичем.Саша не терял с ним связи и знает, что А.Р. ,вернувшись из эвакуации, живет в своей мастерской на улице Чайковского. Но в мастерскую попала бомба, уцелела только маленькая комнатка при мастерской, где живет сейчас А.Р. со своей женой Еленой Александровной.

 

Художник Юрий Тулин

( из воспоминаний вдовы художника М.С. Давидсон)

                                    Мы простились с Сашей, пообещав не терять связи, а я на следующий день                                              пошла в знакомую и любимую мной мастерскую. Альфред Рудольфович о                                                       обрадовался мне, встреча была очень трогательной. У него сейчас была только                                     одна ученица. Заниматься живописью ему было негде. Я опять стала к нему                                             ходить рисовать. В этой маленькой комнатушке рисовала гипсы и много с А.Р.                                        разговаривала. Речь зашла о его старых и самых любимых учениках – среди них                                       оказался и Юра Тулин.

 

                                    Однажды, когда я была у Люси Рахманиновой (тоже ученицы Эберлинга) в                                                    скульптурную мастерскую Академии художеств, где Люся училась, вошли двое молодых людей. Оба высокие, худые, несколько хмурые. Один – в летной куртке, другой – в стареньком полушубке, в круглой отороченной мехом шапке, с палочкой и в ортопедической обуви.

 

Люся представила их: Слава Загонек и Юра Тулин. При первом знакомстве они мне не понравились, хотя до этого я слышала о них много хорошего. В частности об их таланте. Слава вернулся из армии и поступил в Академию художеств. Юра тоже восстановился на первом курсе Академии. Между тем, война шла к концу, по радио звучали победные марши. Настроение, несмотря на всякие бытовые трудности, было отличным.

 

В один из таких хороших дней, мы, то есть Юра, Слава, я и Люся Рахманинова договорились встретиться у Юры порисовать друг друга.Мы с Юрой долго ждали в

его комнате (на Чайковской, дом 47) в коммунальной квартире. Почему-

то никто, кроме меня , не пришел и тогда мы с Юрой стали писать друг

друга . Вот тут-то я его и разглядела.

Он был очень черноволосый, как говорится «жгуче» - черноволосый с

черными глазами – очами, и с очень привлекательной привычкой как-то

особенно поднимать черные брови. При этом большие красивые глаза

его принимали выражение необыкновенно ласковое, обаятельное и какое-

то беспомощное.

 

С тех пор мы стали часто встречаться. Однажды поехали в Петергоф,

очень пострадавший во время войны. Дворец был разрушен, статуя Сам

сона разрушена, пострадали и все остальные скульптуры. Душа болела

на все это смотреть. У Юры было задание зафиксировать разрушения. Мы много времени проводили вместе, вместе занимались живописью. И вдруг: размолвка. Не буду говорить о причинах ссоры. Произошла она не без посторонней помощи. Я приняла решение порвать с Юрой.

 

В то время я уже получила маленькую 11- метровую комнату на улице Восстания в том же доме, где мы жили до войны. Мне помог ее привести в порядок театральный маляр, Александр Лаврентьевич – покрасил стены и потолок клеевой краской, а работавший вместе со мной в театре художник Валя Дорер помог принести в комнатку сохранившиеся вещи из нашей бывшей квартиры.

 

И жизнь продолжалась опять в одиночестве. И уже зимой 1944 возвращаясь, домой с работы, стояла на остановке автобуса у театра. Жутко мерзла – старое демисезонное пальто плохо грело, а на ногах были туфельки. Юра подошел и ужаснулся моему виду. Мы сели вместе в подошедший автобус, Юра повез меня к себе домой. На Чайковской 47 возле квартиры 19 была крыша, покрытая снегом. Юра накопал снега, принес в комнату и, несмотря на мои протесты, тщательно растер мои ноги, почти обмороженные. Потом затопил печку, приготовил какой-то нехитрый ужин. Вскипятил чайник, и мы с ним отогрелись и хорошо, откровенно поговорили.

 

Мать его была в отъезде, мы спокойно выяснили отношения. И вскоре после этого поняли, что нам надо соединить наши жизни. Помнится только, что Юра сказал: «но ведь мы с тобой нищие» «Ну и что» - сказала я.

В ту пору меня, да и его этим было не испугать – ведь мы с ним привыкли к лишениям. И в самом деле – главное кончилась война и впереди была, пусть не всегда легкая, но наша, наша собственная совместная жизнь.

 

Против нас были – бедность и болезни. За нас – любовь и искусство.

Юра был уже на четвертом курсе Академии, но очень часто болел. Плохо

вылеченная болезнь – остеомиелит бедра давала частые осложнения.

В Академии, как водится, ставили длительные постановки, в том числе

и с обнаженной моделью. Юра, отлежав, сколько возможно, часто и в

больнице, приходил в мастерскую на один из последних сеансов и получал

на обходе за постановку первые номера. Он был талантлив, терпелив

и настойчив. И так было всегда, несмотря ни на что. За год до защиты

диплома мы с Юрой вдвоем ездили в Кировск ( Хибиногорск).

Диплом (Киров в Хибинах) был уже прописан, а через год Юра блестяще защитил дипломную картину.

 Юра и его друзья.

 

Мне бы хотелось на этом месте немного отступить и рассказать о том, каким был Юра до роковой травмы и до встречи со мной. Ведь я еще тогда его не знала…. Не знала его веселым, озорным мальчуганом, подвижным, темпераментным и… здоровым. Собственно, таким он и остался, только…теперь у него были постоянные боли, трудности передвижения, тяжелый ортопедический сапог и обострения болезни.

 

А был он трудоспособный, очень энергичный и настойчивый человек.

И была дружба… святая дружба молодых людей, влюбленных в искусство.. Юра, как и его друзья, учился сначала в ДХВД (дом художественного воспитания детей) на Чайковской улице, потом в мастерской «У Альфреда» - в личной мастерской художника Эберлинга, совмещая это с занятиями Зайденберга (старый художник, прекрасный рисовальщик).

 

Но в этой группе талантливых юношей был и лидер. Это был Макс Ицкович, первенство которого все, безусловно, признавали (он рано умер от туберкулеза в блокаду.) А летом ездили в местечко Сиверская под Ленинградом, где увлеченно писали этюды.

 

Жизнь и война разметала их. Слава был в армии, Фима– в Новосибирске, другие на фронте. Но они никогда не забывали друг друга. Такого высокого светлого чувства дружбы они, по-моему, в жизни больше не испытывали никогда. Недавно мне в старых бумагах  попалось письмо Юры к Фиме, где он пишет о смерти Макса в блокадном Ленинграде.

Макс Ицкович умер от туберкулеза, умирали и совсем здоровые люди от голода. И сам Юра был на волосок от смерти. Смерть стала чем-то обыденным. И наряду с этим, сам чуть живой, он пишет письмо Фиме в Новосибирск о смерти Макса с такой болью и такой глубокой скорбью. Хочу привести это письмо целиком:

 

Ю.Н.Тулин – Е.Е.Рубину

Ленинград, 2.12.43г.

Здравствуй, дорогой Фима!

Наша переписка начинается в тяжелые дни переживания утраты Макса. Да, Фима, Макс умер. Умер наш талантливый товарищ и друг. Я, не преувеличивая, могу сказать, что Макс был сильнейшим в искусстве нашего поколения. И вот его больше нет. Я чувствую, что я потерял часть самого себя, притом лучшую часть. Ах, Фима, как тяжело и тоскливо. Ты знаешь ведь, что у него был туберкулез горла, и он приехал сюда в надежде на хорошую медицинскую помощь. Но видно помощь опоздала или была не на высоте.

Когда Макс приехал, меня прямо-таки встряхнуло и загорелось сильное желание работать и работать. Так он действовал на всех нас, по-моему

Очень сильная и целеустремленная натура была у Макса. Но вскоре Макс лег в тубдиспансер. Тяжелая больничная атмосфера угнетающе действовала на Макса, и он выписался из больницы, пролежав там около месяца. Ну, ты это все знаешь, наверное.

13 октября мы ходили в техникум узнавать условия приема, а 16-го Макс слег в постель с тяжелым приступом. Больше он уже не вставал. Иногда ему становилось лучше, но сильное истощение и слабость не давали ему встать с постели. Потом ему стало тяжело дышать, пришлось пользоваться кислородной подушкой. Все время вспоминал ребят: тебя, Абрама, Люсю и других. Он очень страдал, не имея вас вокруг себя. Все время мечтал о Москве, о московском институте, о встрече с тобой, о работе. Теперь все кончено. 1-го декабря мы его похоронили.

Фима, писать я больше не могу и так все это тяжело. Отвечай мне сразу.

Крепко жму руку. Юрий

 

Недавно перечитав это письмо, я была потрясена чувством любви и уважения к другу, который служил для него примером отношения к искусству, к живописи. Потеряв его, Юра в горе своем, забыл о своей боли, страданиях и муках блокады.

 

Как-то, уже много-много лет спустя, мне позвонила Марина Александровна Тихомирова (жена художника Непринцева, известный искусствовед). Звонила она из больницы, где лежала с переломом шейки бедра. Марина Александровна предложила мне записать ее воспоминания о встрече с Юрой Тулиным во время блокады, которая положила начало многолетней дружбы с Юрой. Привожу здесь эти воспоминания.

 

24.10.1991г., записано под диктовку Марины Александровны Непринцевой - Тихомировой.

 

Это было в ноябре 1942 года.  Мне «повезло» упасть в обмороке

прямо около больницы на Моховой улице. Меня сразу затащили

в больницу. Это был голодный обморок. И меня там оставили.

 

Я могла остаться спокойной, так как моя мать и сын были в

эвакуации, с июля 1942 г. мой муж, художник Ю. Н. Непринцев,

был на фронте с первого дня войны. Значит, от меня никто не

зависел. Когда я пришла в себя, то услышала кем – то сказанные

слова. Главный врач сказал: « Я знаю эту женщину. Видел ее еще летом в одном знакомом доме, и тогда же посоветовал ей никуда не уезжать, считая, что она никуда не доедет».

 

Вот так и получилось, что я осталась в Ленинграде одна. Больница была нейрохирургическая, но в Ленинграде в это время было мало больных этого профиля. И больница делала свое дело – спасала, сколько могла людей от голода и холода! Моя палата была на втором этаже. Во время обстрела, больных уносили, или уводили в подвал. Мне этого не хотелось делать, я оставалась в палате.

 

Однажды ко мне подошла главврач палаты и сказала: «Я вижу, Вы никуда не уходите во время обстрела. А если бы Вам пришлось быть не на втором, на четвертом этаже, как бы Вы к этому отнеслись?». Я ответила, что мне все равно. Врач сказала: « Тогда Вы можете очень помочь человеку, который остается один в палате». Она повела меня наверх, обстрел уже начался. Все больные из палаты были уже уведены. Я не могу забыть первого впечатления. Очень большая комната, пустые, кроме одной, кровати, где лежал молодой человек с ногой, поднятой к потолку. Я как- то сразу почувствовала, до чего ему было плохо одному в этой пустой большой палате. Он лежал с закрытыми глазами, был очень молод, даже не юноша – мальчик. Длинные ресницы были сомкнуты и были главной чертой страшно исхудавшего его лица.                                                                                        

                                                      Докторша заговорила: « Я привела к Вам товарища по                                                                        обстрелу». И потому, как неожиданно широко распахнулись его                                                        глаза, я поняла, до чего же плохо ему было одному! Он был                                                                    молодым художником, а я была искусствоведом. Между нами                                                              была большая разница лет, но нам вместе было очень                                                                           интересно. Первая наша совместная беседа в обстрел, началась                                                         с разговоров о Рафаэле. Дальше они стали регулярными.

 

                                                        Мы заметно подружились в этих беседах. И вот настал день 18                                                         января 1943 года – прорыв блокады! В больнице появилось много                                                        пациентов, раненых по профилю клиники. Из них запомнилась                                                          молодая девушка, получившая ранение, лишившее ее                                                                              возможности говорить. Она лежала и плакала, никем не понимаемая! В эту ночь всех нас, не имеющих отношение к нейрохирургии, отпустили по домам.

 

Мы с Юрой договорились, что на следующий день я скажу его маме, в какую больницу его перевезли. Осталась в памяти страшная темная лестница, незапертая дверь. И в самой последней комнате – Юра на своей постели. Он рассказал потом, что перед самой машиной взорвался снаряд, а второй попал в приемный покой больницы Перовской, куда их везли. И он не знает, как выбрался из разбитой машины, и как дошел домой. Попав домой, буквально рухнул без сил. Мне было очень его жаль, так как эта совсем молодая жизнь талантливого человека могла оборваться не только от голода, но и тяжелого душевного состояния. Я начала с того, что отругала его за пассивность, потом заставила одеться и спуститься на улицу. Я стала приходить часто, познакомилась и подружилась с его мамой, и стала частым гостем в их доме.

 

В те годы мне удалось вернуться в Петергоф, хранителем фондов в Ленинграде. А дальше, принять разрушенный Петергоф, и дать заключение о его состоянии. В 1944 году, Юра вновь стал учиться в возвратившейся из эвакуации Академии. Мы часто делились впечатлениями, и когда я вернулась в Петергоф, мне удалось отвоевать себе группу студентов для зарисовок в разрушенном Петергофе.

 

Это было 1 февраля 1944 года. Нам выдали маленький автобус, в котором было несколько человек. Среди них художники: Пакулин, Павлов, Вера Инбер и все мы, музейщики. Мы ехали дорогой войны, кипящей от потока танков, машин, телег и т. д. Естественно, что мы двигались медленно. И когда мы доехали до Красного села и направились по дороге в Павловск – Гатчину, я поняла, что если я останусь в этой машине, я не доеду! Я вышла из машины и пошла пешком в Петергоф. У меня была бумага, в которой было написано, что я являюсь уполномоченной комиссии по расследованию злодеяний и выполнению правительственного задания по охране памятников искусства, и что, по моим указаниям воинские части должны тушить пожары и всячески мне помогать.

 

У каждого из нас оказался свой путь. Мой путь был очень тяжелым и мрачным. Это была пустая дорога, с разбитыми домами по сторонам и с неизвестно чьими самолетами, которые летели прямо над головой.

Я очень устала, и меня подобрала телега, собиравшая мертвецов. Телега довезла меня до шоссе Ленинград – Ораниенбаум. Первая военная машина довезла меня до Петергофа.

Я рассказываю об этом потому, что все последующее имеет непосредственное отношение

 к Юре.

 

Меня ошеломило сочетание белого снега, черной гари и битого кирпича, как потоки крови, текущей на белый снег. Впечатление было незабываемое и страшное! Приняв разрушенный Петергоф, я начала хлопотать о художниках для фиксации Петергофских разрушений. Мне удалось отхлопотать группу студентов – Тулин. Рубин, Загонек, Веселова. Молодая группа была помещена в полуразрушенной части дворца, в которой стояло несколько кроватей и столов.

 

Интересно было наблюдать, как точно, но по – разному

работали художники, и как выделялся из этой группы

Юра необычайной красотой цвета и точностью передачи.

Все эти работы сейчас находятся в музее Петергофского

дворца. И было радостно наблюдать, что рядом с нами,

музейными работниками, без памяти любящими «свой»

Петергоф, постепенно развивается талант каждого

художника, на этих, казалось бы, случайных работах.

 

Мы тогда мало общались с Юрой, так как были очень заняты. После этого Юра работал в Пушкине, и я тогда уже понимала, как необычайно вырос этот художник, и как он становился умнее и культурней.

Интересно, что у нас образовались какие – то очень теплые отношения. Дружба, которая позволила при редких встречах моментально понимать друг друга. А если порой случалось спорить, то всегда интересно для обоих. Шли годы, худенький мальчик превратился в крупного, сильного мужчину. Он не был в жизни легким человеком, но его жена очень помогала ему.

И когда этот художник, чей талант развивался у меня на глазах, выступил с замечательной картиной «Лена. 1912г.», это меня не удивило, так как в нем кроме таланта, было глубокое понимание исторической ситуации. Эта картина выполнена в лучших традициях русского реализма, со всей глубиной характеристик, свойственных лучшим реалистическим картинам русской школы. Человек, которого я знала юным мальчиком, стал одним из лучших русских – советских художников, включился в лучшую плеяду наших современников.

 

Я всегда радовалась нашей дружбе и взаимопониманию. Я с глубокой грустью вспоминаю его кончину, и последний разговор в канун нового, 1983 года. Я позвонила ему, и он очень обрадовался. И последнее, что я помню – его совсем молодое лицо в гробу, так похожее на лицо мальчика, сомкнувшего ресницы в ночь обстрела Ленинграда.

Я счастлива, что была его другом!

 

Но если уж говорить о письмах, имеется еще одно письмо, повествующее о снятии блокады. Испытывая огромное счастье от известия о снятии блокады, о конце этого кошмара, он смотрит на все глазами художника : и на праздничный салют, и на счастливые лица ленинградцев, эффектное, выразительное освещение, представляя себе, как это можно было бы написать.

Ю.Н.Тулин – Е.Е.Рубину

Здравствуй, дорогой Фимочка!

Прости великодушно, что сразу не ответил на твое письмо.

Наконец-то удалось урвать минуту свободную! С чего начать? Начну с салюта о полном освобождении города от блокады.

 

Хочу тебе описать это как тему для композиции – правда эпизодичной, но очень интересной по живописи и освещению. Ты помнишь место: с Инженерной улицы вид на Инженерный замок, там еще трамвай заворачивает и по бокам красные круглые здания, а дальше такие хорошие, большие липы до самого замка? Вот представь себе это место ночью, без электрического уличного освещения, только слабый свет от рефлексирующего снега. На фоне темного серовато-зеленого неба темное странной круглой архитектуры здание, красный цвет только угадывается, дальше ажур деревьев до стройного силуэта Инженерного замка, внизу на земле – длинные штабеля дров и просто кучи дров. Это, между прочим, характерное явление сейчас для Ленинграда – везде, где только можно – дрова. Дрова – на площадях, улицах, переулках.

 

И вдруг, именно вдруг, внезапно небо становится зеленовато-золотистым, а на нем изумрудные камни, бриллианты, рубины, алмазы, с хвостами и без них, кучками и поодиночке; все освещается розовато-серым светом мягко-мягко, и на переднем плане стоят несколько фигурок силуэтом, любуются городом. Они тут же складывали дрова в штабеля, лопаты еще в руках, один из них - военный в полушубке. Эта штука не дает мне покоя, вот написал и то лучше стало. Но можно и по-другому может быть еще интереснее. Не брать небо с ракетами, а стать к ним спиной и взять толпу с перспективой интересной улицы и темное- темное свинцовое небо – это на восток. Лица людей возбуждены, блуждают улыбки, раскрываются рты для крика. И все это – люди и улица (кроме неба) освещается тем же мягким розовато - серым светом. Попробую «съэскизить» это, Фима, и напиши, что получится.

 

Я знаю, что ты не признаешь компоновать, что не видишь. Я читал, где ты пишешь Максу о том, что ты показывал работы одному художнику, и тот советовал тебе компоновать только свои личные наблюдения. Мне кажется это неверно, Фима, ведь тогда не было бы таких Суриковых. Брюлловых, Серовых и др. А Врубель!

 

Творчество, по-моему, в большей степени заключается в том, чтобы изобразить, чего не видел. Конечно, наблюдения обогащают, но знаешь Фима, если наблюдать без готовой композиции, то ничего и не увидишь. Это я часто замечал – смотришь, наблюдаешь, но как будто все забывается, и только потом, когда компонуешь, начинают всплывать отдельные детали для композиции, но так чтобы наблюдения тебе дали композицию – это бывает редко.

 

Но я кажется, такого написал над чем сам никогда не думал. Не обижайся. Говорить на эти темы ни с кем не приходится, поэтому и сам не знаешь, что думаешь по тому или другому вопросу.

 

Недавно, Фимочка, нам удалось серьезно поработать над композицией. Я тебе еще не написал самого главного – чем я был занят

с 1 февраля – причину моего долгого молчания. В Ленинграде открылась грандиозная выставка в музее « Героической обороны Ленинграда». Нам, то есть мне, Нине* и Михайлову Гешке удалось принять в ней маленькое участие. Мы делали две композиции и макет с двух сантиметровыми людишками. Как видишь, удалось даже полепить. Эскизы мы делали основательно, ездили наблюдать, делали зарисовки, вообще так серьезно подошли к теме первый раз.

 

Композиции были на тему: 1. « Подача воды подводной лодкой на хлебозавод» 2. « Разгрузка муки на склад хлебозавода воинской частью». Непременное условие – ночь. Время – зима 41-42 гг. Как видишь темы – не разойдешься. Каждую тему делали каждый свой вариант – выжали все возможное, размер 50*60 небольшой и притом – рисунок. При приемке оказалось, что места мало и за обыденность темы «разгрузку» - отвели, а мы потерпели «материальный ущерб»- как говорится. Но это не важно, поработали мы хорошо – это главное. Ты представляешь мы «живописцы, широкие натуры» и вдруг макет! И как не странно очень удался, а фигурки – уморительные. Вот, Фимочка, этим делом я и был занят до сегодняшнего дня – сегодня выставка открылась.**

Фима, тебе большой привет от Миши Габе***. Он работает в музее санитарной культуры на ул. Ракова. Работает одной левой рукой – молодец! И очень неплохо получается. А мы пока в техникуме, где нас держат из человеколюбия. Ты хочешь знать о моей руке – ну, она поцарапана сильно, пальцы гнуться только наполовину – не хватает жил и костей, но работать не мешает.****

Надеемся, что скоро приедет Академия…

Твой Юрка. Ленинград, 26/11 1944г.

 

* Нина Веселова – талантливый художник, сверстница Юрия и его близкая подруга, жила в блокадном Ленинграде. На оборонных работах во время блокады, простудилась, что привело к тяжелому заболеванию сердца и ее ранней кончине.

** Музей «Героической обороны Ленинграда» был разгромлен во время «Ленинградского дела» в 1946году. Экспозиция с макетами, о которых пишет Юрий, не сохранилась. Кстати в ту пору в музее «Героическая оборона Ленинграда» работала Марина Александровна Непринцева-Тихомирова,

(ее воспоминания приведены выше).

*** Миша Габе - скульптор, в то время студент Академии художеств, оставшийся, как и Тулин в блокадном Ленинграде.

**** Юрий Тулин во время блокады работал во фронтовом промкомбинате.

Его левая рука попала в станок и оказалась раздроблена.