ЛЕНИНГРАД МОЕГО ДЕТСТВА. ЧАСТЬ 1.  улица Чайковского.

 Ленинград моего детства. Улица Чайковского, деревянные торцовые мостовые... Под окнами солидно и важно выступают битюги. У них косички с красными бантиками, лоснящиеся крупы. Тащат тяжелые телеги с поклажей. На углу Литейного сверкает золотыми звездами красивая церковь. А по утрам и вечерам под окнами проходят бравые красноармейцы. Поют бодрые песни: «Белоруссия родная, Украина золотая…». Ведь напротив наших окон, на втором этаже Сергиевской – Чайковской – казарма.

А я учу немецкую грамматику, смотрю немецкие книжки с глянцевыми картинками под присмотром «Михапочки» - Елизаветы Михайловны Солю, очень доброй и любимой старушки с красным носом и красными отмороженными руками, живущей тоже на Чайковской улице, в тесной перегороженной комнатенке, в бывшем шикарном особняке князе Ухтомского.

 

В стране все резко, гулко, жестко, все рушится, меняется, а мое детство спокойное, уютное, в хорошей квартире, с хорошей мебелью и любящим окружением. Самое любимое в моем раннем детстве – бабушка, мамина мама. Прямая, очень стройная, неулыбчивая, совершенно седая, даже совсем белая. В свои тогда с небольшим 50 лет. Белокожая, тихая, очень ласковая (ко мне), почти всегда грустная. Я только потом поняла, как невесело сложилась ее рано ушедшая жизнь, полная разочарований. А мама, наоборот, была жизнерадостная, мажорная, всем интересующаяся.

 

Хотя там тоже был подтекст. И у бабушки и у мамы жизнь была переломлена «суровой эпохой». Об этой самой эпохе, обстоятельствах ее для нашей семьи, было не принято в семье говорить. Но как-то поддерживалось благополучие, и отец (до 1938 года) из всех своих арестов, все же возвращался.

 

Интересную, живую, нарядную ноту, вносила в жизнь семьи тетка моя, Галя Кириллова, старше меня на 10 лет и моложе мамы на 19 лет.Она окончила хореографическое училище, училась у знаменитой, строгой и требовательной Вагановой, которую все ученицы ужасно боялись, но школа ее по сию пору считается лучшей.

 

Галю, после окончания балетной школы, приняли не в кордебалет, а прямо в прима балерины в Малый оперный театр, называемый тогда МАЛЕГОТ. Он пользовался тогда репутацией новаторского.

Там работал тогда балетмейстер Федор Лопухов, ставил свою «Ледяную деву», там только что прошла премьера балета «Светлый ручей», молодого Дмитрия Шостаковича, не пришедшаяся тогда ко двору и заклейменного кличкой «формалистического». Шостаковичу сочувствовал театр и вообще вся интеллигенция.

 

И тем не менее, вопреки всему, бурно развивалось искусство в двух оперно-балетный ленинградских театрах. Царили Уланова, Семенова, Печковский. В Александринке – Симонов, Черкасов и даже еще Юрьев. Всех не перечислишь. А мы, девчонки, сестра Ира и я, дневали и ночевали в МАЛЕГОТе. Галя танцевала все главные роли в балетах. Розенберг и Исаева, бывшие до нее примами (Исаева была прелестная травести, но мечтала о балеринских лаврах), уступили ей первенство. Она танцевала «Тщетную предосторожность», «Фадетту», «Каппелия» (на музыку Делиба).

 

Затем, чудесного «Ашик – Кериба», на сюжет М. Лермонтова. Ставил его молодой Борис Фенстер, тогда уже бывший мужем Гали Кирилловой. И тогда впервые я познакомилась с Сулико Версаладзе, навсегда вошедшего в мою жизнь как идеал художника, театрального художника, создающего образ спектакля средствами живописи. В Малом оперном тогда уже работал и молодой балетмейстер Лавровский, поставивший «Кавказского пленника». В театре буйствовало бестолковое и шумное племя балетоманов, ничем не похожее на балетоманов дореволюционных. Это были в основном девчонки, обожающие, обожествляющие избранных артистов, забрасывающие их букетами, но мы с Ириной конечно их презирали и прислушивались к оценкам взрослых, имели уже свое мнение.

 

Кстати с сестрой моей , старше меня на три года, мы никогда близки не были, слишком уж мы были разные. Так было и в детстве, и всю жизнь. Но сейчас вспоминая свое детство, я удивляюсь тому, что авторитет старшей сестры имел для меня, однако, некоторое значение.

 

Например, я до старости помню имена ее одноклассников и все перипетии отношений в классе сестры. Через нее я впервые (лет в десять) услышала имя Есенина. Великий поэт был строго запретным, он не издавался, его не было и в библиотеках. Но в классе, параллельном классу сестры, учился сын закадычного друга Есенина, обожаемого в семье друга, Мариенгофа. Лет в тринадцать Кира Мариенгоф, последовав примеру Есенина, повесился, оставив записку: «я разочаровался в жизни».

 

Шли тридцатые годы. В классе сестры Иры появился томик Есенина. Вскоре он появился и у нас. Это было потрясение. Я учила его наизусть , не могла оторваться. Тогда же я запомнила и стихи Маяковского " на смерть Есенина" , которые помню всю жизнь.

 

А до этого мое отношение к поэзии формировалось тремя книгами, которые как бы всегда были при мне. Наверное, их подсунула мне мамина мудрость. Огромный, без обложки растрепанный том Пушкина, постоянно перечитываемый, том Лермонтова и Некрасова. Что касается Пушкина и всегда, и потом казалось, что я знаю его с рождения, что оказывалось, конечно, не так, потому что перечитывая Онегина много лет спустя, я воспринимала его совсем иначе. Впрочем,если говорить об «Онегине», а также «Пиковой даме», тут было и еще и влияние оперы. Нас также «…гулять водили в Летний сад», только не гувернер, а гувернантка, все та же милейшая Михапочка.

 

Когда мне было 9 лет, Елизавета Михайловна умерла. Это была первая встреча со смертью близкого человека.Было начало лета, в ее крохотной комнатке стояли букеты сирени. Я потом очень долго, пока не перекрыла все блокада, не выносила запаха сирени, ассоциировавшегося у меня со смертью.

 

 

На нашей – моей родной Чайковской улице на углу Друскеникского переулка стоит двухэтажный особнячок, где во времена моего детства размещалась студия художественного воспитания детей имени Лилиной, в просторечии ДХВД.

Лилина была женой всесильного в свое время Зиновьева, который был первым секретарем ленинградского обкома партии в 20-е годы.Она была, вероятно, довольно культурной женщиной и использовала власть своего мужа с благородной целью. Маленький уютный особнячок на углу Чайковской и Друскеникского переулка был, действительно замечательным оазисом художественного воспитания.

 

Те, кому посчастливилось там заниматься в первый

период его создания при Лилиной говорят, что там

было как-то особенно хорошо.Но я попала в него позже,

когда Зиновьева уже отозвали в Москву, и в ДХВД стало

все несколько скромнее. Видимо, средств стали отпускать

меньше.

 

Но все равно дух ДХВД был замечательный, педагоги молодые и постарше работали .

 

 
Часть 2.  ДХВД.  Открытие Дворца пионеров.

самозабвенно, щедро делясь с детьми своими знаниями, вкусом и опытом. Два учителя рисования (Кардобовский и Левин), два друга, близкие по своим методам подхода к ученикам не только учили профессиональным навыкам, но были и подлинными просветителями, знакомя детей с историей искусства, причем новейшего по тем временам. Например, я знаю, что выпускники Академии художеств в 50-е годы, покидая стены института, буквально балдели от знакомства с новейшими течениями, начиная от мирискусстников и импрессионистов, кубистов, футуристов и прочая, прочая. Мы же со всем этим были знакомы уже с детства, особенно и «Миром искусства» и с постимпрессионистами. Мне выпала удача учиться у Константина Александровича Кордобовского.

 

У К.А. была прекрасная коллекция репродукций, книг по искусству, знакомством с которыми он

щедро делился, сопровождая показ подробными и интересными запоминающимися коммента

риями.В 1936 году вся страна широко отмечала юбилей Пушкина. Были многочисленные

конкурсы, выставки, в том числе детских рисунков. Были премии, концерты и все это в

страшном, действительно страшном 36 году, в самый разгар репрессий и трагических

событий.

                                                        Несколько раньше состоялось открытие Дворца пионеров. Дворец пионеров                                                                   создавался и оформлялся по инициативе Сергея Мироновича Кирова, самого                                                                   любимого и уважаемого из городских партийных начальников. Киров пользовался                                                          авторитетом.

                                                        Его любили и по заслугам. У него было боевое

                                                       революционное прошлое, но он,пожалуй,один                                                                                                                           из всех партийных боссов, искренне заботился о

                                                        людях и старался действительно улучшить

                                                       жизнь народа.И открылся Дворец пионеров… 

 Нам это представлялось просто сказкой. ВеликолепныйАничков дворец в

самом центре город на Невском у Аничкого моста был заново

отделан с выдумкой и вкусом. Росписи, картины, гобелены,зимнийсад,

залы для праздников и танцев. Отдельный корпус для занятий ИЗО,

МУЗО,балета и так далее.В этот художественный корпус были  

целиком переведены все отделы ДХВД.

Особнячок на Чайковской опустел.