Часть 3.Мама. Наши деревенские поездки. Домашние.

 

Мама была очень жизнерадостная, с чуть даже авантюрным

оттенком. Например, она любила вывозить нас на дачу подальше,

не боясь набитых, грязных тогдашних поездов и трудных посадок.

Мы подолгу жили в Псковских деревнях, вполне еще тогда сохрани

вших облик типичных русских деревень. Широкие многоводные реки,

такие как Шелонь, Волхов; чистые и уютные избы, русская печь,

печеная картошка, сады, деревенские подружки. Отсюда вот, из

детства, моя на всю жизнь любовь к русской деревне. Увы! Вот где

она теперь?Все уже двадцать раз переменилось, изменилось,

перемешалось – и не к лучшему! Деревенские околицы, обширные

поля, шлепанье по лужам босыми ногами после теплого дождичка.

И многое-многое другое, полное очарования.

 

А потом мы ездили на Украину, на Полтавщину. До сих пор не пойму, как, по прошествии нескольких лет, после жестокого голода и вымирания целого края все так быстро наладилось, по крайней меня на меня десятилетнюю производило впечатление земного рая. До этой поездки (с пересадками в набитом вагоне) я уже успела начитаться Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки», и восхищалась всем в огромном украинском селе, где мы снимали комнату в белой хатке, окруженной огромным садом. Изобилие фруктов и овощей и никакого намека на только что прошедшую трагедию.

 

                                                       Мама любила жизнь, ценила ее дары, чутко прислушивалась к

                                                     нашим с сестрой склонностям. В свой короткой жизни, всегда под

                                                    дамокловым мечом, она умела находить и вкус, и цвет,                                                                            несмотря ни на что. А бабушка моя, любимая бабушка, мамина

                                                    мать,была совсем другая. Она родилась на Урале (в Невьянском

                                                     заводе)потом жила в Екатеринбурге. Отец ее был ссыльный

                                                     дворянин. Мать – кержачка (староверка) из семьи заводчика.

                                                Раннее замужество (она была очень хороша собой), свой дом и выезд.

                                                   Умный, добрый, удачливый муж.Но все это рано и сразу оборвалось.                                             Муж умер,  дом сгорел – она оказалась без всего, но с четырьмя детьми.

                                                   А дальше все закрутилось. Война, революция, сын пропал без вести.

                                               В 20-е годы она приехала с двумя младшими дочерьми в Ленинград, к                                                замужней старшей дочери, моей маме. У бабушки был очень приятный

                                               голос, она пела мне уральские, ямские, тюремные песни и просто

                                                романсы, старинные и народные песни.

 

Ее вторая дочь, Раечка (так ее звали ласкательно, но никогда – «Рая») была удивительно одаренным от природы человеком.Казалось, все ей было доступно. И хороша, и талантлива, и глаза и руки, фигурка и изящество. Добра, энергична, всем готова помочь. Но…туберкулез и невезучесть. Но для нас с сестрой, в нашем детстве, это была добрая фея. Одно ожидание ее приезда (она жила под Москвой, в Малаховке, с нелюбимым, скучнейшим мужем. В климате – сосны, песок и т. д. ей было предписано врачами жить после утихшего

туберкулеза) украшало жизнь, делало ее праздничной.

 

Она приезжала к новому году с мешком самодельных елочных игрушек (елку только разрешили, праздновать Рождество уже было можно, но вот игрушек еще нельзя было купить в магазине, еще не освоили производство, впрочем, делать самим было интересней). Раечка заряжала нас своим творческим запалом.Мы вместе с ней делали игрушки, играли в специально ей написанной пьесе. И все это было весело и необычно.

 

                                                А вот Галя, вторая сестра мамы, младшая ее на 19 лет,                                                                         появилась в нашем доме еще до моего рождения и оказалась

                                                старшим ребенком в нашей семье. Она росла без отца, а вот

                                                мамы у нее были две, а скоро появилась и третья. Я уже говорила,

                                                что ее по окончании училища приняли в Малый оперный театр.

                                                Галя действительно была очень талантлива и прелестно сложена.

                                                Она была актриса – не просто танцевала, а создавала на сцене                                                          образ. В то время, Михайловский театр, как и Мариинский, балетные

                                                спектакли их, т. е. этих театров, постоянно посещала одна

                                                выдающаяся балетный историк и исследователь балета.

                                                Это была «прекрасная дама» Блока, его вдова и дочь знаменитого

                                                Менделеева. Она была уже не так уж стара, но уже далеко не

                                                прекрасна. Любовь Дмитриевна взяла Галю под свое покровительство,

                                                она поверила в нее, предрекала ей большое будущее.

 

Кто знает, как сложилась бы профессиональная жизнь Гали Кирилловой,

если бы не скорая смерть ее культурнейшей покровительницы,

которая взялась отшлифовать ее талант, передать ей эстафету из

серебряного века. Галя дневала и ночевала у Л. Д., что естественно

вызывало ревность бабушки. Ну, а мне это Галино знакомство,

принесло знакомство с чудесным явлением по имени «Блок» и

влюбленность в него на всю жизнь. Надо пояснить, что Блока почти никто

тогда не читал – не публиковали. Разумеется, кроме поэмы «Двенадцать»

. И еще, конечно, подарком судьбы в моем детстве был балет,

что и понятно из вышеизложенного.

 

 

Часть 4.Убийство Кирова. Арест папы. Большие перемены. Эберлинг.

 

Убийство Кирова в 34 году явилось действительно народным горем. Незабываем непрекращающийся поток людей, в молчании ползущий мимо наших окон. Траурные знамена, траурные марши...Похоронили Кирова конечно в Москве. А потом начался кошмар…эшелоны с надписями «убийцы Кирова», ползущие в Сибирь, в ссылку и в лагеря… Расстрелы в «Большом доме» в НКВД, выросшем к тому времени на Литейном, у моста, взамен снесенной церкви.

Но мы, дети, этого тогда не знали. Все страшное, что творилось тогда, было как бы за кулисами. Доходили кое-какие отголоски до детей в интеллигентных семьях. Но все это шепотом, под секретом. Разглашение называлось клеветой на советскую власть. Не очень-то пообсуждаешь.

А на поверхности бодрые песни, вроде: «Эх, хорошо в стране советской жить, эх, хорошо страну свою любить. Красный галстук с гордостью носить…»

 

Я уже говорила, что детство мое я вполне могу назвать счастливым. До поры до времени, внешние события, трагические в том числе, как бы не касались нашей семьи. Правда, отец несколько раз исчезал на неопределенное время, а однажды исчезла и мама.

Появилась она нескоро, и я, будучи еще довольно маленькой, не сразу узнала ее в исхудавшей женщине с белыми волосами.

 

Ну а отец? Что я могу сказать о нем…Я слишком мало его видела

и знала. Вспоминается последнее впечатление об отце, послед

няя встреча с ним.Мы жили тогда в деревне под Волховстроем,

где работал отец. Мы сидели с отцом на небольшом холмике на

берегу Волхова.Отец только что вернулся из Ленинграда, где

узнал об аресте и ссылке начальника конструкторского бюро,

где работала моя мама. Это был очень симпатичный,

веселый, совсем молодой человек. Мы дружили семьями – у

него была жена и двое дочерей: одна четырехлетняя, другая

только родилась. Жену с детьми тоже высылали. И вот отец,

сидя рядом со мной, говорил о своем плане удочерить дочек

Федора Федоровича – уж как там получится договориться.

 

Но эти планы не осуществились, так как отец сам был вскоре арестован. Он был арестован (не в первый раз) в Волховстрое, где работал тогда коммерческим директором Волховского алюминиего завода. Мы, по чьему-то доброму совету, срочно сменили квартиру, что как ни странно, помогало тогда скрыться от ищеек НКВД, в ту пору очень занятых разнарядкой на массовые аресты и ссылками семей арестованных.Нам повезло – под этот каток мы не попали, а приговор отцу гласил: «десять лет без права переписки». В ту пору мы еще не знали, что означает эта формулировка – 10 лет без права переписки – расстрел на самом деле.

 

Так вот и жили, не зная, что с отцом, думая, что он где-то в лагере.

Впрочем, правду о лагере мы тогда тоже не знали. Но вот нас – маму и нас с сестрой не тронули, и мы оказались в другой квартире, тесной и гораздо хуже, срочно обменянной, но в Ленинграде. Теперь мы жили на улице Восстания, угол Жуковской. Новая моя школа была напротив дома. Во дворце я продолжала заниматься.

 

В сороковом году грянула финская война. Зима была очень суровая. В нашей школе сделали госпиталь, и мы всем классом в темноте (было затемнение), возвращались домой из школы, по обледенелому Загородному, Невскому. Помню, что я всю дорогу что-то рассказывала из читанного, помнится, Тургенева, Гюго и т. д. В ту зиму определилось мое желание стать художником.

 

Наш Константин Александрович очень много рассказывал и показывал, но с натуры мы почти не писали. Чтобы поступить в среднюю школу при Академии Художеств, нужны были какие-то навыки рисования с натуры. Моя мама вспомнила, что она когда-то училась у профессора Альфреда Рудольфовича Эберлинга, который, она знала в то время, впрочем, уже и давно, жил и работал в мастерской на улице Чайковского (напротив почти моей будущей квартиры, первой после замужества). Мама привела меня туда. И эта мастерская оказалась для меня судьбоносной. Нас встретил уже очень пожилой, но очень прямой и чрезвычайно энергичный мужчина. Да, он действительно был похож на художника, на профессора, на маэстро (его жена, Елена Александровна, называла его «маэстринка»). Всем своим обликом он ассоциировался с этим понятием.

 

И мастерская, чрезвычайно уютная, увешанная картинами хозяина, соответствовала его облику. Он посмотрел мои рисунки и композиции, и мы договорились, что я буду у него заниматься. Так начались мои занятия у Эберлинга, прерванные блокадой, но имевшие для меня и вообще важное значение, как показало будущее. По вечерам, два раза в неделю, я рисовала гипсы, а в воскресенье днем была живопись – живая модель, натюрморты, цветы. В одно из воскресений, Альфреду кто-то из учеников принес чудесные розы, белые и розовые. Среди его учеников были и совсем взрослые люди. И этот букет писали все вместе, очень увлеченные красивой постановкой.

 

Часть 5. Блокада.Голод.Смерть Мамы.

 

Раздался телефонный звонок (телефон был наверху, в маленьком помещении над мастерской), Альфред поднялся наверх и тотчас спустился. Вид у него был очень расстроенный. «Война» - сказал он. Так началась для нас всех новая эпоха, новая эра нашей жизни. Я возвращалась домой и видела везде, возле орущих тарелок уличных репродукторов, толпы огорченных, взъерошенных, пораженных людей.

 

Дверь мне открыла мама, она плакала и повторяла, что-то всхлипывая, о гибели, о конце.

А дальше время помчалось со страшным, трагическим ускорением. Тяжело переживая наше отступление, вести с фронтов казались страшным сном, я все же держала экзамены в СХШ, что как-то отвлекало меня от страшной яви начала войны. Мы шли с мамой по набережной, узнав результат экзамена, я, поддаваясь этой давно желанной радости, спросила у мамы, увидев ее печальное лицо: – «Почему ты такая грустная, разве ты не рада?». Никогда не забуду ее укоризненного взгляда, пристыдившего меня за мою поверхностную радость. Ведь и с отцом тогда было все неизвестно, а ведь мы еще не знали, что его уже нет в живых. Почему-то запомнилось, как мы стояли с мамой на остановке у Дворцового моста.Я стояла, опершись о гранитный парапет, и смотрела вниз, на Неву, на осклизлые, замшелые камни под водой, у берега. И как-то ассоциировалось с тяжелыми предчувствиями, с какой-то близкой угрозой.

 

А она была, конечно, близка. Кольцо неуклонно сжималось, блокада надвигалась на город. Были массовые эвакуации, но академия пока не эвакуировалась, начались занятия в СХШ.

Однажды ждали утром на занятия по живописи профессора Лепилова. Не пришел. Оказывается, его у самого дома накрыла бомба.А вскоре, через несколько дней, вечером после очередного налета, на небе появилось огромное зарево – горели Бадаевские склады.

И кому могла прийти в голову дикая мысль: сосредоточить большее количество пищевых продуктов, если не все, в одном месте! Оставить город без пищи, без водопровода, без тепла,

без канализации, с постоянной угрозой уничтожения…В августе насушили сухарей, как делали все, но не дошло до нас, каково будет дальше. На большой дровяной плите, у черного выхода у квартиры, лежала груда сухарей, и мы, уже довольно голодные, постоянно таскали и истребляли эти сухари. Тогда еще дома жили, кроме мамы, сестры и меня, Галя и бабушка.

 

Но настоящий голод еще не начался, а мы свои запасы уже истребили. А потом уже запасать было нечего. У меня, после месяца занятий, примерно так к концу октября, на шее у основания черепа появился карбункул. Резали, были сильные боли, пропустила занятия, месяц, или больше – не помню. И все покатилось: бомбежки обстрелы, дистрофия. Бомба попала в флигель в нашем дворе, у нас вылетели стекла. Холод, бомбежка, под ногами неубираемые трупы. Так много об этом писали, рассказывали, и все это было будто не со мной. Слегла мама, но я как бы поправилась, ходила на несгибаемых ногах, купила за какую-то тряпку елку, притащила домой.Еще была хвойная вода, остатки хлеба, грамм 100.

 

Новый, 42-й год, мы с мамой встречали вдвоем. Ира не захотела. Она работала на изготовлении маскировочных сеток, уставала, под новый год заснула. Потом у нас с мамой был поход в Академию, в СХШ. Тянулись по всему Невскому, от Восстания до дворцового моста. На мосту не выдержали, сели. Академия встретила нас ледяным холодом. В канцелярии сидел знаменитый и всеми любимый завуч, «Никанор» (Иван Никанорович).Опухший от голода, лицо неузнаваемое. Поговорили, он сообщил, что у меня хорошие оценки за полугодие, и даже вручил мне символическую стипендию, 100 рублей. И как-то было даже приятно. Потом мама посидела в классе, пока я писала натюрморт со своими одноклассниками, а потом мы спустились по лесенке в столовую – теплый рай, где нас щедро накормили дрожжевым супом, конечно без хлеба.

 

Напоили кипятком. Потом обратный путь. На другой день мама уже совсем не могла вставать. И вскоре пришла та ночь, когда я искала хоть крошку, завалявшуюся в буфете, в столовой, или в кухне, но, конечно, ничего не нашла и не могла найти. А утром я пошла в магазин за хлебом, где всем сообщили хорошую весть: была первая прибавка хлеба.Я получила свои пайки и пошла порадовать маму. Но застала ее уже похолодевшей. А что потом… Плохо помню.

Ирина свезла ее на санках в Мариинскую больницу.

А мы бросили свою квартиру и перешли жить к тетке, сестре отца. Месяц я отвалялась в чулане за кухней. Очень плохо помню все это. Наверное, все (тетка, ее муж Ирина) думали, что я уже не встану. Ира приносила мне в чулан хлеб и воду. Что-то я все-таки ела. И встала, все-таки встала и пошла. Кое-как доползла до Академии, нашла там закрытую дверь и объявление: «Академия эвакуировалась в Самарканд». 20 марта 1942 года, эвакуировались и мы.