Об Альфреде Рудольфовиче Эберлинге

(Фрагменты исследования Натальи Царевой ,

посвященному неизвестным страницам жизни и творчества)

Все эти годы я занималась сбором материалов об Альфреде Рудольфовиче Эберлинге.

И предлагаю вашему вниманию то новое, что мне удалось отыскать, то, что было за эти годы

опубликовано в различных изданиях или хранилось все это время в архиве художника.

 

Я благодарю за помощь, оказанную мне в этой работе художника из Санкт-Петербурга,

хранителя и пропагандиста наследия Эберлинга Владимира Вячеславовича Загонека, с которым я

встретилась и познакомилась семь лет назад.

 

.

 

 

 

 

 

 

 

 

Вот воспоминания искусствоведа Михаила Юрьевича Германа - это уже воспоминания ученика, знакомство с которыми для меня живыми красками расцветило скупые строки биографических данных:

«Многолетняя преподавательская деятельность Эберлинга, начавшаяся в 1904г. в Школе

Общества поощрения художников широкий масштаб приобрела после революции, когда ему

привелось в разное время вести занятия по живописи и рисованию в различных

                                                                      художественных учебных заведениях, студиях, кружках, на курсах                                                                                 повышения квалификации работников искусств. В частности,                                                                                     Эберлинг принимал участие в организации Художественно-

                                                                       промышленного техникума и до 1934 года преподавал там, а затем                                                                         (1934-1938) состоял в ВХА профессором, вел занятия (1929-1935) в                                                                               изостудии Дома художественного воспитания детей (ДХВД), затем                                                                           с1937, во Дворце пионеров, куда при его организации была передана                                                                           студия ДХВД; руководил студией рисования дома ученых (1936-1941), а                                                                       после войны — самодеятельной студией ленинградского Дома                                                                                     офицеров. Кроме того, до конца жизни занимался с учениками в собственной частной мастерской, которую открыл еще в 1905. Количество тех, кто в разное время у него учился, велико, среди них могут быть названы живописцы И.А. Серебряный, В.И. Малагис, В.Ф. Загонек, Е.Е. Рубин, Ю.Н. Тулин, Б.С. Угаров,М.С. Давидсон; скульпторы М.Р. Габе, В.Н. Соколов, художник театра Т.Г. Бруни, искусствовед М.Ю. Герман и другие».

 

Легко и изящно в своих мемуарных заметках Михаил Юрьевич Герман

вспоминает о своем знакомстве с Эберлиногм: «Не знаю, обладал ли я

подлинным талантом,скорее тут можно вспомнить слова Толстого

о Вронском: «У него была способность понимать искусство и верно, со

вкусом подражать искусству».Профессионалы считали меня юношей

одаренным, но, видимо,чего-то главного мне не хватало, к тому же

для настоящего художника я жил и мыслил слишком вербализировано.

Тогда в конце 40-х годов мне представлялась профессия художника

романтичной и, преждевсего, рафинированной, как в романе Мопассана

«Сильна как смерть». В мастерской должен былстоять аромат роз и духов и царить изысканный интеллектуализм.Мне повезло: я попал в мастерскую, где подобный дух даже в конце сороковых, говоря книжнымязыком «витал». Речь идет о студии Альфреда Рудольфовича Эберлинга. Знаменитого и модного

еще в начале нашего века. Частная художественная студия в Ленинграде была едвали не единственной. Времена были суровые, за художниками присматривали тщательно. С улицык Эберлингу прийти было нельзя, нужны были рекомендации хорошо знакомых ему людей

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Как звучало это в Советском Союзе в 1949 году! Начать с того, что раньше я вообще не видел

людей, ездивших за границу. Туда ведь посылали, казалось, только дипломатов и шпионов,

заграница была опасной нереальностью, «мифом о загробной жизни», как говорил Остап Бендер. А тут человек, живший (не бывавший, а именно «живший») в Италии (Италии!)».

 

Воспоминания Германа, словно подтверждают биографию художника составленную Сурисом: «Уроженец польского города Згеж, Эберлинг (по официальным документам: Вильгельм-Альфред

Рудольфович (Генрихович) Эберлинг, начальную профессиональную подготовку получил в

лодзинском Высшем ремесленном училище, затем в рисовальной школе в Варшаве. В 1889

поступил в петербургскую Академию художеств, здесь учился у П.П. Чистякова и в мастерской

И.Е. Репина. Закончил Академию в 1898, после чего с группой товарищей по Академии был

командирован в Константинополь для художественных работ (роспись православной

церкви). С 1900 по 1913 ежегодно на несколько летних месяцев выезжал за границу, подолгу жил

в Италии, главным образом во Флоренции, бывал в Риме, Ассизи, Венеции, а так же в Мюнхене,

(где посещал студию В. Ленбаха), в Париже, Вене и других художественных центрах Западной

Европы. Изучал там старых мастеров и интенсивно занимался живописью: писал

картины, преимущественно аллегорического и жанрового содержания, пейзажи, портреты. Был ценимым в светских кругах как портретист салонного толка и даже (по рекомендации И.Е.

Репина) придворный живописец.

 

Светские люди, они ценили свой круг, в котором черпали заказчиков и поклонниц. Вне этого узкого круга они выглядели едва ли уместно. Зато внутри него...

«...Минувшим летом я купался в Виареджио. Эберлинг приехал ко мне отдохнуть. Когда семья

одного итальянского маркиза узнала его имя, ему сделали шумную овацию. Ах, вы, тот самый

Эберлинг! Мы так рады познакомиться с вами. Мы столько читали про вас в английских газетах!»

(мемории журналиста «Биржевых ведомостей»).» ».

 

А между тем Михаил Герман продолжает: «Мебель в студии, редкая по чистоте стиля и

томной резкости очертаний, сохранила шик подлинного модерна начала века. Стояли

диковинные безделушки из Флоренции и Равенны. На стенах – великолепные по маэстрии

рисунки – большой портрет углем Карсавиной (кажется, эскиз к грандиозной композиции

«Траурный марш Шопена» 1910-х годов), в углу тонко и строго выписанный портрет

знаменитой балерины Марины Семеновой копия 1930 –х.

 

                          Это сочеталось с угрюмыми приметами тогдашних дней – в ту пору, впрочем, они  грюмыми                           не казались: странная, с резкими «рембрантовскими» светотеневыми контрастами

                           картина, изображающая Ленина в рабочем кружке. Сталин в белом кителе на Кремлевской

                           стене в виртуозно написанном свете ранней зари. Сейчас это воспринимается парадом

                           компромиссов. А тогда было естественно. Над «ленинской темой» Эберлинг работал давно.

                           Именно он сделал – мастерски – по заказу Гознака портрет Ленина для банкнот, что ходили

                            до 1947 года.

 

Была у него и серия графических портретов советских

руководителей, и картина,изображающая идущего из

Публичной библиотеки молодого Ульянова, вслед которому

смотрит рабочий. «Ни убавить, ни прибавить».

Альфред Рудольфович был в двадцатые годы членом АХРа, до

революции работал при императорском дворе. Был скептиком,

к любой власти относился без любви, с тем спасительным

цинизмом и внешней лояльностью, которые помогали 

выживать многим.А может быть, тоже не редкость,

старался с властью примириться, чтобы не было очень уж противно. Не знаю. Он все рисовал с неизменным, сухим, несколько отрешенным блеском и, независимо от степени любви к своим персонажам, влюбленно относился к карандашу и бумаге».

 

                                                  И вот цитата из Суриса: «Среди его работ этого времени особый   интерес                                                             представляют портреты людей из мира театра: Э. Дузе,М.Зембрих,Л.Бараш,

                                                  неоднократно портретировал он Т. Карсавину и А. Павлову (много позднее                                                       этот ряд был продолжен портретами М. Семеновой, 1928 и 1939-1940).

                                                   Страстный поклонник балетного искусства, он оставил кроме того,

                                                  огромный многофигурный холст  «Триумф Терпсихоры»,в полуфантастических

                                                  персонажах которого запечатлены ведущие танцовщики Мариинской сцены

                                             во главе с Карсавиной. Делал обложки для журналов и книг, иллюстрации, плакаты.             В 1909 –один из учредителей Общества художнико А.И. Куинджи, затем  активный участник этого общества, член правления. Много выставлялся в России и за рубежом.

 

После революции деятельность Эберлинга круто свернула в совсем другое русло. Так, в 1918, к первой годовщине Октября, по его эскизам и под его руководством было осуществлено праздничное оформление Выборгской стороны. Он писал картины на историко-революционные темы,

посвященные образу В.И. Ленина (которого ему случалось видеть в 1917

выступающим с балкона особняка Кшесинской).Писал и рисовал портреты 

советских государственных и партийных деятелей, получившие

распространение вмассовых воспроизведениях, в том числе, начиная с 1924, -

ряд портретов В.И. Ленина по заказам Гознака и издательства АХРР

(среди них очень популярный в свое время «Ленин-Рулевой»), которые

выдержали множество переизданий (было подсчитано, что общий тираж

одного из этих портретов достиг 10 миллионов экземпляров).

Выполнял В.И. Ленина также для воспроизведения на денежных знаках, почтовых марках. Состоял членом АХРР, а с момента основания ЛОСХа – его членом.

 

Во время войны, оставаясь в Ленинграде, Эберлинг не складывал кистей и палитры(«Мастерская художника в блокаду», масло 1942. ГРМ). Семидесятилетний, он нес, как все,дежурства, голодал. Сохранилась записка, где рукой его жены зафиксировано, что он делал в это время: «...Плел сети для маскировки самолетов...Потушил две зажигательные бомбы на чердаке... Лето 1942г. – пять частных портретов по 2 кг. Хлеба..»

 

В конце июня 1942 Эберлинг был с женой эвакуирован на Алтай, в с.Алтайское. И здесь он продолжал работать как художник: писал для районных и краевых учреждений портреты В.И. Ленина, И.В. Сталина, местных руководителей и героев войны, а для себя – пейзажные этюды. Работал и после возвращения в Ленинград: портреты Маршалов Советского Союза, академиков АМН Н.Г. Хлопина (1947) и С.П. Давиденкова (1951), эскизы картин на историко-революционные темы. Живописью и преподаванием занимался до последнего дня жизни».

 

Наверное, в преподавании Альфреда Рудольфовича было много догматики,деспотизма. Но юные души получали прививку петербургской интеллигентной богемности,начинали стыдиться невежества, видели человека, учившегося у знаменитых мастеров, дружившего с Куинджи, с Карсавиной, вдыхали атмосферу элегантной декадентской мастерской. А рассказ Эберлинга об Ассизи: «Еще в молодости, впервые увидев тамошние фрески, я за табльдотом сказал соседу-французу: «Такое потрясение надо отметить каким-нибудь поступком. Как быть?» - «Bien, Monsieur, - ответил француз, - бросьте курить». Я положил сигару

на стол и не курил больше никогда».

 

Легенда, быль, разве это важно? Главное Альфред Эберлинг и в самом деле

жил во Флоренции. Проводил там так много времени, что в Петербурге

его прозвали «Флорентийским гостем». На мольберте в студии стоял

удивительный холст, на котором была написана дюжина этюдов: разные

состояния закатов во Флоренции.Эберлинг был аналитиком, но нежно любящим

Италию со  страстностью своего прохладного, однако способного

восхищаться красотою сердца. С какой горечью он говорил: «Мне почти

восемьдесят, я могу написать Неаполитанский залив просто по памяти,

я умею теперь так писать. Но научить этому нельзя.Вместе со мной

это исчезнет».Язвительный мемуарист упрекнул бы его, разумеется,

в том,что итальянское море, превосходно написанное, было изящным

фоном для картины,изображающей Ленина и Горького на Капри. Пустое. Эберлинг не строил из себя ни героя, ни бессребреника.

 

В январе 1951 года мы всей студией отпраздновали семидесяти девятилетие

Альфреда Рудольфовича. Наши барышни были в длинных платьях из панбархата – тогда это было

модно, все слегка перепились, богемно, как мне казалось , изысканно.

А через две недели Эберлинг умер.

 

Он был художником блестящим, щеголеватым, салонным, но - Мастером. Больше

всего любил он сухой и точный, сухо обостренный модерном рисунок, роскошь и достаток, которых отведал в молодости сполна, любил красивых женщин, флорентийские закаты и нас, тогда совсем еще глупых и восторженных детей, способных в той или иной мере оценить обаяние строгой школы и гаснущую атмосферу уходящего века, о котором тогда еще не знали, что он - «Серебряный».

 

Наталья Царева, кандидат

искусствоведения, член СХ России.

Не только я, все, кто попадает сегодня в дом Вайнера на Сергеевской, ощущает, что это  хоть осыпающийся, но роскошный модерн, войдя в парадную и поднявшись по лестничным пролетам, остановившись перед дверью с табличкой «Эберлингъ», невольно осознаешь,«что слишком норовистым господином выказал себя первый хозяин студии-художник Эберлинг.Слишком много видавшим. Слишком много любившим. Слишком долго жившим.

Без чертовщинки здесь не обошлось – как смог он сохранить себя во

времена, когда весь мир его безвозвратно рухнул? А его приемники:

сначала ученики, а теперь вот Загонек? Он-то почему с такой

преданностью пытается сохранить «все как было»? Студия,

чай, не мемориальная, не музеефицированная – рабочая. Значит,

работай, пиши, засучив рукава, переделывай все «под себя» как

душе угодно. Нет, Володя Загонек трогательно и бескорыстно

оберегает атмосферу места. Уживается с подозрительной виталь

ностью Эберлинга, до сих пор ощутимой – вплоть до электрических

разрядов... До шороха дамских платьев – здесь позировали и Павлова

и Карсавина. До укола набриолиненных острых эберлинговских усов.

До смешка под руку – во время живописной работы... До оценивающего

мычания при виде барышень-студенток...»

Первая встреча. В огромной мастерской – сумрак раннего осеннего вечера. За письменным столом величественный старик с седой бородкой без усов, в черной шелковой ермолке, внимательно читающий том энциклопедии «Грант». Пахло, правда, не духами, а красками. Тогда – впервые –запах этот показался магическим ароматом посвящения.По стенам – плохо различимые картины и большие фоторепродукции итальянских мастеровработы знаменитых братьев Аллинарри. Уходя, я решил щегольнуть эрудицией – сказал, что узнал Боттичелли. Жена Эберлинга – Елена Александровна (ему было под восемьдесят, а ей на сорок лет меньше) ответила: «Альфред Рудольфович много жил в Италии».