Улица Чайковского – моя судьба. 

 

Начнем.… Ну почему издалека?

Вот улица, она близка,

И никуда она не делась.

Она лежит в своих пределах

И упирается в сады

Где некогда гулял и ты.

 

В честь какого Чайковского она названа? Говорят, что вовсе ни Петра Ильича, а какого-то малоизвестного народовольца. Впрочем, кому известно, кому нет. Но ясно одно: всем хочется, чтобы это было в честь любимого великого композитора. Вот два окна второго этажа, глядящие на улицу Чайковского. Из них одно пониже почему-то. Оно мое, это окно моего детства. Это окна большой детской, разделенной шкафом пополам. В одной половине - моя старшая сестра (на три года старше) зазнайка, отличница, совсем мне ни близкая (сблизились только уже пожилыми людьми, когда в жизнь Ирины вошло большое несчастье).

 

Но есть бабушка, сама нежность, замкнутость и молчаливость. Нежность ко мне. Мы с ней вместе поем уральские песни. Бабушка из Екатеринбурга, точнее из Невьянского завода. Она вся белая, беленькая – такой в детстве возник образ ее. У нее рано поседевшие, совсем белые, очень пышные волосы, тело и кожа ослепительной белизны ( в деревенской бане увидела ее и удивилась). У нее был голос, у меня только слух, но она почему-то верила, что я буду петь. Она, конечно, ошибалась, но ей так этого хотелось.

 

И тогда же была Михапочка – Елизавета Михайловна Солю, прибалтийская немка. Странно, что Лизаветой звали маму, бабушку и еще и гувернантку. Хотя гувернанткой я ее никогда не воспринимала. Немецкие книжки с глянцевыми картинками и прогулки с Михапочкой то в Летнем, то в Таврическом саду (чаще в Летнем).Когда-то моя родная улица ( я на ней и родилась) называлась Сергиевской – на углу Литейного и Сергиевской стоял Сергиевский собор, который был разрушен во времена моего раннего детства ( вместо него построен зловещий «большой дом» - НКВД).

 

Итак, « … в Летний сад гулять водил». И был еще такой особняк на углу улицы Чайковского и Друскеникского переулка, в котором в 20е годы отрыли дом художественного воспитания детей (ДХВД имени Лилиной). И в революцию были такие люди, которые заботились о детях, их воспитании и будущем (в их числе - жена Зиновьева актриса Лилина, организатор ДХВД, названного ее именем). В чудесном, уютном особнячке на Чайковской я начала лепить и рисовать и впервые задумалась о своем будущем в искусстве. Конечно, мое детство было украшено стремлением мамы приобщить нас к хорошему чтению. Три толстых книжки: Пушкин, Лермонтов и Некрасов и не только.

 

Но особнячок ДХВД в моем детстве сыграла тоже немалую роль. И, волею судьбы, моя родная улица (забегая вперед) сыграла роль достаточно значимую в моей жизни. Сама не зная о том, я как бы шла по пятам за моим будущим мужем. Он, правда, не родился на Чайковской, но был туда привезен совсем маленьким, и прожил на ней долго, включая войну и блокаду.Он тоже учился в ДХВД, но только раньше меня (он старше меня на пять лет) и у другого педагога.

 

Я родилась на Чайковской дом15, а Юра жил на Чайковской 47. А вот в доме на Чайковской 38 была (и существует до сих пор) великолепная живописная студия Альфреда Рудольфовича Эберлинга (огромного мастера, который до революции значился придворным художником-портретистом).У этого живописца тоже были ученики в ДХВД и у него там занимался мой муж и еще целый ряд друзей мужа, которые стали впоследствии художниками. У А.Р. Юра, конечно, учился раньше, чем я, а потом поступил в СХШ – среднюю художественную школу при Академии художеств.

 

Шло время, несущее нам не только радости – отца моего в очередной раз арестовали – шел 1938 год. Это было чревато, кроме того, разрушением семьи и ссылкой всех нас.

Коса исправно косила, но велико было количество жертв, и важно было, так сказать, замести следы. Маме это кто-то подсказал. Мы срочно обменяли квартиру на меньшую и худшую. И так, до поры, я рассталась с улицей Чайковской.

 

И не думала, что судьба опять свяжет меня с этим местом.

А между тем, я уже решила для себя, что хочу быть художником и мне надо поступить в СХШ. Но у меня вовсе не было подготовки к рисованию и живописи с натуры. Во дворце, как и в ДХДВ, меня этому не учили. Там мы занимались композицией, историей искусств на уровне, соответствующем возрасту. А в СХШ требовалась некоторая подготовка к работе с натуры.

Мама моя вспомнила, что она в юности занималась живописью у Эберлинга и ей удалось выяснить, что его студия находится теперь совсем недалеко от нашей старой квартиры. И вот свершилось: мама привела меня к Альфреду Рудольфовичу, и он принял меня в свою студию.

 

По вечерам, два раза в неделю, были занятия рисунком по строго классической системе. А в воскресенье днем была живопись, причем маслом.В основном писали живую натуру. А вот 22 июня 41года кто-то из учеников принес чудесные розы, розовые и чайные, и мы с энтузиазмом писали этот букет. Зазвонил телефон, Альфред Рудольфович поднялся по лесенке в комнату при мастерской, где стоял телефон и тотчас спустился. Вид у него был очень расстроенный. «Война» - сказал он. Так началась для всех нас страшная эпоха войны.

 

Я все-таки держала экзамены в СХШ при Академии и выдержала их. Но началась блокада со всем, что с ней связано – бомбежки, обстрелы, голод. Я потеряла связь с А.Р. Он эвакуировался с женой, также как и мои бабушка с теткой балериной, живших с нами, я с мамой и сестрой остались в Ленинграде. Сначала я ездила, потом, когда перестали ездить трамваи – ходила в Академию. Потом заболела, началась дистрофия и мы с мамой один только раз, пешком, из последних сил, добрались до Академии. Это было в декабре 41 года.… А в январе 42 года мама умерла от голода…

 

Весной 42 года , в конце марта мы с сестрой эвакуировались в город Киров(Вятка), где жила в то время эвакуированная из Подмосковья вторая сестра моей мамы, Раечка.

Потом, через год, она вернулась в Подмосковье, а мы перебрались в город Пермь, к нашим эвакуированным из Ленинграда родственникам (бабушке и тетке) Тетка наша, балерина Галина Кириллова работала в Мариинском театре, эвакуированном из Ленинграда в Пермь. И я тоже начала работать в этом театре в постановочной части, ученицей художника-исполнителя.

Летом 1944года, когда была снята блокада Ленинграда, я одна вернулась в Ленинград с постановочной частью театра. Мы возвращались первыми.

 

Возвращение было радостным, но жизнь в Ленинграде налаживалась не сразу и очень трудно. Ведь еще шла война.… Жить мне было негде, квартира наша была занята. В общежитии, где нас временно поселили, с наступлением зимы был страшный холод. Да и крысы одолевали. Мне дали (вместе с двумя старушками, театральными швеями) комнату в коммунальной квартире.

И вот, однажды в нашу комнату, постучалась соседка по квартире. Она попросила меня зайти к ней, так как вернулся на побывку с фронта ее сын художник, который узнав, что я занимаюсь живописью, пожелал со мной познакомиться. Эта встреча оказалась для меня судьбоносной. Он, а также его друг, тоже военный, захотели меня писать акварелью, ну и конечно, я за компанию писала автопортрет. Писали и разговаривали. Они рассказывали о делах на фронте, о конце войны, на который уже начинали надеяться.

 

Затем разговор зашел о довоенных занятиях живописью и о перспективах в послевоенные годы. Слово, за слово, оказалось, что Саша Кедринский (так звали нового знакомого) до войны тоже учился у Эберлинга, и в отличии от меня знал, где Альфред Рудольфович был в войну. Он эвакуировался в какое-то далекое сибирское село. Но уж к тому времени вернулся в Ленинград.

В мастерскую попала бомба, фонарь был разбит, над верхней комнатой зияло небо. А еще Саша рассказал о своих друзьях. Которые тоже учились у Эберлинга, об их крепком содружестве, поездках на этюды, увлеченностью искусством. О Максе Ицковиче, бывшем лидере этой группы, а также о Юре Тулине. Вот тогда я впервые услышала это имя. Но главное тогда для меня было повидаться с Альфредом Рудольфовичем, навестить его в трудное время и в трудной ситуации.

 

И вот я опять поднимаюсь по знакомой лестнице дома на Чайковской. Дверь мне открывает сам Альфред. Он ничуть не изменился, живет со своей женой в маленькой кухоньке при мастерской, но не унывает, рассказывает о своей эвакуации, работе, этюдах в колхозе, в Сибири. Зашел разговор о его учениках, об этой активной и любимой им группе мальчиков и девочек, которые сейчас рассыпались по всей стране, захваченной войной. Теперь я услыхала более подробно об их судьбе, в частности о Тулине Юре, который всю войну провел в осажденном Ленинграде. Я узнала, что он в поездке на этюды, до войны, застудил сильный ушиб колена, вследствие чего у него развился процесс в кости.

 

Это определило в большой степени всю судьбу Юры Тулина. Неудачная операция, год неудачного лечения в больнице, из которой его в безнадежном состоянии взяла мать. Но он все-таки выжил, хотя и всю жизнь страдал от обострения и болезней. Перед войной поступил в Академию. И вот – война. Юра с матерью остались в Ленинграде. До эвакуации Академии художеств он еще занимался в институте (был на казарменном положении, т. е. жил в подвале Академии).

Эвакуироваться с Академией Юра не захотел, да и не смог бы (это было в феврале 1942 г.). После возвращения Академии, в 1944 г., восстановился на 1 курсе и продолжал учебу.

 

В гости к Альфреду Рудольфовичу пришла однажды его старая ученица, из той же компании, что и Юра Тулин. Альфред познакомил меня с ней. Мы подружились, я частенько приходила к ней в скульптурную мастерскую Академии, рисовала там (надо сказать, что я возобновила занятия у Альфреда Рудольфовича, в начале в его маленькой кухоньке).Однажды, когда я была у Люси, в скульптурную мастерскую зашли двое.«Это – Юра Тулин», - сказала Люся, знакомя нас (второй из них был Слава Загонек).

 

Так в мою жизнь вошел Юра. Сначала он мне совсем не понравился. Но во вторую встречу с ним я его разглядела. И произошло это опять на Чайковской улице! Договорились встретиться с Люсей, с Мурой Энгельке и Славой Загонеком, но они оказались занятыми и не пришли( договаривались рисовать в Юриной коммунальной квартире на Чайковской). Телефонов у нас тогда не было(1944год). Я пришла на встречу рисования друг друга на Чайковскую улицу. Квартира Юрина была чуть дальше от мастерской А.Р. , на другой стороне улицы. Вот тут-то мы друг друга и разглядели. Дальше были встречи и недолгие размолвки.

 

И грянул конец войны… пришла наша Победа! Это было большое счастье! И дальше жизнь пошла своим чередом со всеми послевоенными трудностями. Альфред Рудольфович благословил наш союз, и коммуналка на Чайковской надолго, на целых 10 лет стала моим родным домом.

Я, выйдя замуж, а затем родив ребенка, уволилась из театра, что было очень жалко и горько, но другого выхода не было. жизнь брала свое. Юра часто болел, но тем не менее, блестяще учился. Альфред Рудольфович, будучи уже очень старым, вынужден был ампутировать ногу, и, вскоре после этого он умер. он оставил завещание на квартиру с мастерской не только жене, всеми нами любимой Елене Александровне( тоже художнице), но и троим своим любимым ученикам: Тулину, Рубину, Загонеку.

 

Некоторое время в мастерской работали все трое учеников, плюс Елена Александровна и также я. Но, вот Юра прекрасно окончил Академию, аспирантуру и, заканчивая творческую мастерскую Иогансона, написал картину «Лена.1912г.», получившую ГРАН-ПРИ на Всемирной выставке, что сразу сделало его знаменитым . он получил квартиру с мастерской во вновь построенном доме у станции Ланской, на Выборгской стороне. Это было в 1957 году. Итак, кончились 10 лет на Чайковской, в коммуналке, со всеми их радостями и горестями.В мастерской А.Р. остались только трое. Наша долгая, домашняя и творческая жизнь потекла теперь в другом месте, и связь с улицей Чайковской прервалась.